Previous Entry Share Next Entry
Дневник кота Шарика. "Касида" сэра Ричарда Ф. Бёртона, ч.1
новый кот
muhwase
Я давно ничего не переводил. А тут у меня выдалась пара последних свободных дней каникул. И я решил закончить перевод... э... примечания(!) Ричарда Бёртона к его поэме The Kasidah. Сам текст я переводить не собираюсь. Стихи - это зло )). А вот примечания, которые занимают половину книги... ))) Тем более, что в этом примечании Бёртон рассказывает о себе (вернее, о своем отношении к религии), что с ним случалось... никогда. Текст старый - 1880 год. Очень сильно на любителя - у нас никто не знает Ричарда Бёртона. Зачем я его перевел? Затем что у меня есть подозрение, что именно Бёртон стоял за крупнейшей эзотерической мистификацией 19 века. К сожалению, на это очень-очень похоже. Я не буду ничего утверждать. Я подожду, к каким выводам придут те, кто могут прийти хоть к каким-то выводам - может придут, может не придут. Мое мнение - дело очень сложное. Нет никаких прямых доказательств, и в то же время... это феноменально. Я не ожидал, что человек не станет менять ни свой обычный стиль речи, ни привычки, ни взгляды - ничего. Ни даже внешний вид. Что называется - найдите десять отличий. Я нашел два.

Итак, Примечание первое к "Касиде хаджи Абду эль-Йезди" сэра Ричарда Ф. Бёртона (1880)

p.s. Я включил в перевод "Введение" ("К читателю"), ну так, для полноты вопроса. Бёртон выдал себя за переводчика, приписав авторство некому хаджи Абду. Автором был сам Бёртон, а Абдулла - было его обычным псевдонимом. И второе - я не переводил его "иностранщину". Все цитаты с других европейских языков, кроме английского, которые он сам не перевел, я переводить не стал.

К читателю
Переводчик рискнул назвать это Сочинение, имеющее целью предвосхитить свое время, «Установлением Высшего Закона»; и он не боится опасности столкновения с такими неприятными вещами, как «высшая культура». Принципы, оправдывающие это название, следующие:
Автор принимает, что Счастье и Несчастье разделены и распределены в мире поровну.
Он считает Саморазвитие, с должным вниманием к другим, единственной и достаточной целью человеческой жизни.
Он полагает, что привязанности, симпатии и «божественный дар Сострадания» - высшие удовольствия человека.
Он выступает в защиту отмены суждения, справедливо подозревая, что «факты - самые необоснованные суеверия».
Наконец, хотя и разрушителен на вид, он по существу восстанавливает.
По другим вопросам, касающихся Поэмы и Поэта, любопытный читатель отсылается к концу этого тома.

Примечание 1. Хаджи Абду, человек
Я знаю хаджи Абду столько лет, что давно перестал их считать. Говорят, что он родом из Дарабгирда, из провинции Йедз, и всегда предпочитал называть себя эль-Хичмакани, шутливым прозвищем, или фамилией, означающей «из ниоткуда». Он путешествовал далеко и много, и делал это с открытыми глазами, как следует из его «куплетов». К природной способности - склонности к языкам - он добавил багаж несистематического и разнообразного чтения; обрывки китайского и древнеегипетского, еврейского и сирийского, санскрита и пракрита, славянского, особенно литовского, латинского и греческого, включая новогреческий, берберского, нубийского диалекта, языка Авесты и аккадского, и конечно персидского, его родного языка, и арабского - классики всех школ. Он был не чужд «-логиям» и триумфам современных научных открытий. Кратко - у него была хорошая память; и все таланты, кроме таланта их использовать.

Но никто не думал, что он будет «добиваться расположения муз», говоря языком прошлого столетия. Даже его ближайшие друзья не знали, что он прячет скелет в своем шкафу - свою «Касиду», или двустишия. Он посвятил меня в свой секрет, когда я встретил его в последний раз в Западной Индии - я намеренно не указываю точное место. Делая это, он поглаживал рукой свои длинные и седые усы, устремленные концами в мою сторону, словно говоря вместе в Королем Острова:
Касание Зимы в моей бороде -
Знак того, что Бог хранит меня от безрассудства.
И все же пронзительный взгляд, чистый, как оникс, казалось, протестовал против возраста. Манускрипт был написан ужасающим «шикаста», или подчерком; и пока я забирал его, автор отклонил предложение переписать свою какографию.
Мы, его старые друзья, всегда называли хаджи Абду - Наббиана («наш Пророк»); и как увидит читатель, у Пилигрима было, или он считал, что было, что сказать. Он очевидно стремился выступить в защиту своей собственной Веры; восточной версии гуманизма, смешанной со скептическим, или как мы сейчас говорим, с научным складом ума. Эта религия, в которой фетишизм, индуизм и язычество; иудаизм, христианство и ислам - не более чем части, как мне кажется, может быть принята Философом: она целеустремленно поклоняется Священной Причине Истины, Истине ради нее самой, а не ради благ, которые она может принести; и эта вера одинаково приемлема и для честного невежды, и для высших достижений в изучении природы.
Вместе с Конфуцием, хаджи культивирует то, что Штраус назвал «упрямым чувством здравого смысла человечества»; и власть порядка - часть его «Высшего Закона». Он прослеживает от самых грубых истоков всеобщую и универсальную черту восприятия человека, называемую «верой» - этот sensus Numinus, который, по наследству, или через распространение является сейчас универсальным, за исключением тех, кто решил сознательно противостоять ему. И он по-видимому считает это всеобщее убеждение человечества настолько божественным, что при его помощи оно открыло, если не создало для себя божество. Он не вопиет вместе с Христом Новалиса: «Дети, у вас нет отца»; и возможно присоединился бы к восклицанию Ренана: "Un monde sans Dieu est horrible!"
Но он признает несовместимость Бесконечного с Определенным, с Существом, которое любит, мыслит, ненавидит; Actus purus, называемого ревнивым, гневным и мстительным, с «вечной добродетелью». Перед лицом бесконечных противоречий, возникающих из представления о Личном Боге, с Синтезом, с концепцией Провидения, наш агностик находит утешение в представлении о неизвестном и непознаваемом. Он отвергает бесчисленное множество форм, принимаемых восприятием Causa Causans (ошибочный термин), и ту интеллектуальную адаптацию общих утверждений, способных утверждать, но не способных доказывать, которую мы называем Верой.
Он беспристрастно смотрит на бесконечное множество систем, поддерживаемых с равным убеждением и самоуверенностью, людьми равных способностей и честности. Он устал от скитаний по миру и наблюдения за тем, как каждая даже самая маленькая раса, придерживается своих собственных мнений; претендует на монополию в знании Истины; считает остальных ошибающимися, и порождает споры, где количество насилия, грубости и злобы обратно пропорциональны важности оспариваемого вопроса. Любопытство и наблюдательность показали ему, что многие из этих ссорящихся семейств, особенно родственных по крови, равны в интеллектуальных способностях восприятия и размышления; и в вопросах видимого мира они по собственному признанию не превосходят друг друга; тем не менее в трудных для понимания вопросах чистой Веры, не допуская прямого и чувственного свидетельства, один из сотни объявляет себя правым, и бесстыдно обвиняет остальных девяносто девять в неправоте.
И он хочет найти систему, которая доказала бы, что все они правы, и что все они неправы; которая примирила бы их различия; объединила бы прошлые убеждения; объясняла бы настоящее и предвосхищала будущее, с его продолжающимся и непрерывным развитием; и это тоже не посредством отрицающего и обособляющего процесса, а наоборот, исключительно позитивного и конструктивного. Меня не просят выступать с суждениями; но я могу сказать, что было бы исключительным, если бы эта попытка удалась. Подобная система была бы всеохватывающей, потому что она не ограничена пространством, временем, или расой; ее принцип был бы так же обширен как сама Материя, и как следствие, вечен. К тому же, он был бы удовлетворен, - и это главное.
Ученики метафизики последних лет определили осквернение своей науки, как «морфологию заурядного мнения». Они говорят, что современные исследователи слишком заняты интроспекцией; их труды стали скорее физиологически-биографическими, и они в большой мере пренебрегли изучением усредненности. Как говорит Ла Рошфуко: "Il est plus aisé de connoître l'homme en général que de connoître un homme en particulier"; и о столь обширном вопросе все взгляды должны быть односторонними.
Но не такова привычка азиатов. Им все еще предстоит увидеть великие вопросы ex analogiâ universi, вместо ex analogiâ hominis. Им нужно выучить основы социологии, философского убеждения, что человечество следует изучать не как совокупность индивидуумов, а как органическое целое. Отсюда Zeitgeist, или историческая эволюция коллективного сознания века, не принимает во внимание устаревшее мнение, что Общество, или Государство, связано теми же моральными обязанностями, что и простой гражданин. Отсюда также следует, что «дух человека, будучи единой и равно распределенной субстанции, обычно предполагает и создает видимость большего равенства и единства, чем есть в Действительности».
Христианство и ислам проходят испытание последние восемнадцать и двенадцать веков. Они были очень ревностны в своем прозелитизме, и все же они охватывают лишь одну десятую и одну двадцатую человеческой расы. Хаджи Абду приписал бы медленный и неудовлетворительный прогресс того, что их приверженцы называют «чистыми истинами», природному несовершенству последних. Оба предлагают награду за простую веру и наказание за простое неверие; награды и наказания, при том, очень диспропорциональные. Таким образом они умаляют все до уровня какого-то грубого эготизма; а их деморализующий эффект становится все яснее для каждой прогрессивной эпохи.
Хаджи ищет только Истину, истину в той степени, в которой человек, в его нынешнем состоянии развития, способен воспринять. Он пренебрегает соединять полезность, подобно Бэкону (Nov. Org. I. Aph. 124), этому Первосвященнику Английской Веры, le gros bon sens, с lumen siccum acpurum notionum wrarum. Кажется, что он видит ущерб, наносимый мышлению этим â posteriori суеверием, поклонением «фактам», и обожествлением синтеза. Наконец, то безрассудство, в котором Локе «освободил философию от демона присущих идей». Подобно Лютеру и вождям великой французской революции, он порвал с прошлым; и выбросил за борт весь груз человеческой традиции. Результатом стало колоссальное движение ума, которое нам нравится называть Прогрессом, и которое так часто оказывалось ретроградным; вместе с мощным развитием эготизма, произошедшим из изнеженности личных чувств.
Хаджи сожалеет о чрезмерной важности, придаваемой возможному будущему состоянию: он смотрит на это, как на психический стимулятор, сон наяву, чье преломление и искаженная реакция пробуждают жизнь. Это состояние может показаться простым и прозаичным для тех, кто возбужден парами Воображения, духовным опьянением, которое, подобно физическому, есть погоня за идеальным счастьем. Но он слишком мудр, чтобы утверждать, или отрицать существование потустороннего мира. О жизни после смерти у человечества нет единого мнения. Мнение католиков не является верным для всех и каждого. Интеллектуальные возможности (восприятие и рассуждение) молчат об этом вопросе: они не располагают фактами; у них нет доказательств. Даже наши инстинкты немы. Мы можем верить тому, чему нас учили: мы не можем знать ничего. И поэтому он культивирует то отношение, которое проходя сквозь тень величественных событий, ведет к высшей из целей - развитию Человечества. Для него отказ от суждения является системой.
Человек много сделал за шестьдесят восемь веков, представляющих его историю. Это включает в себя первую Египетскую Империю, последовавшую за доисторическими событиями, начинающуюся с 5000 г. до н.э. и заканчивающуюся 3249 г до н.э. Это была старая империя, в противоположность средней, новой и нижней: она включала в себя династии с I по X, и это была эпоха пирамид, одновременно простых, основательных и величественных. Когда прославляющие прошлое, заявляют, что современная цивилизация не продвинулась ни в чем со времен Гомера и Геродота, они легко забывают, что каждый школьник - это чудо обучения по сравнению с пещерными людьми палеолитической расы. И каково прошлое, таким же будет и будущее.
Взгляд Пилигрима на жизнь - это взгляд суфия с обычной толикой буддийского пессимизма. Глубокая скорбь существования, так часто воспеваемая мечтательным восточным поэтом, теперь достигла практического европейского ума. Даже легкомысленный француз бормочет:
                Moi, moi, chaque jour courbant plus has ma tête
                Je passe – et refroidi sous ce soleil joyeux,
                Je m'en irai bientôt, au milieu de la fete,
                Sans que rien manque au monde immense et radieux.
Но наш хаджи не нигилист в «ничто не существующем» смысле поэмы Худа, или, как выражается американец: «Нет ничего нового, ничего истинного, и это не имеет значения». Он оплакивает скоротечность и страдания жизни, потому что находит, что все создания -
                Измеряют мир огромным «Я».
Он напоминает нам о Св. Августине (Med. c. 21). "Vita hæc, vita misera, vita caduca, vita incerta, vita laboriosa, vita immunda, vita domina malorum, regina superborum, plena miseriis et erroribus . . . Quam humores tumidant, escæ inflant, jejunia macerant, joci dissolvunt, tristitiæ consumunt; sollicitudo coarctat, securitas hebetat, divitiæ inflant et jactant. Paupertas dejicit, juventus extollit, senectus incurvat, importunitas frangit, mæror deprimit. Et his malis omnibus mors furibunda succedit". Но вместо furibunda Пилигрим прочел бы, вероятно, benedicta.
Вместе с кардиналом Ньюменом, одним из прославленных людей нашего века, хаджи Абду находит, что «Свет мира - есть ничто иное, чем свиток Пророка, полный сетований, печали и скорби». Я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать весь этот прекрасный пассаж, хотя бы ради его неудачных и неглубоких выводов. «Если задуматься о мире в его протяженности и широте, с его разнообразной историей и многими расами людей, их началами, их удачами, их взаимной ненавистью, их конфликтами, и затем их образом жизни, обычаями, правительствами, формами поклонения; их начинаниями, их бесцельным движением, их случайными достижениями, бессильным результатом стародавних фактов, символами такими бледными и расходящимися с первоначальным замыслом, слепой эволюцией (!) того, что оказалось великими силами истины, прогрессом словно бы из неразумных элементов, и не к окончательным причинам; величие и малость человека, его далекие цели и краткий срок, занавес, скрывающий от него его будущее, разочарования жизни, поражение добра, успех зла, физическая боль, умственные страдания, преобладание и сила греха, распространение идолопоклонства, коррупция, ужасающее безысходное отсутствие религии - это состояние всей расы так страшно и все же точно описано словами Апостола: «не имеющие надежды и без Бога в мире» - все это есть видение для смущения и устрашения, насаждающее уму чувство глубокой тайны, которая совершенно не поддается решению человеком». В результате почитаемый автор постулирует некоторую «ужасную первоначальную скорбь»; и таким образом ненавистная доктрина, называемая теологами «первородным грехом», становится для него такой же очевидной, как «существование мира, и подобно существованию Бога». Подобным же образом «список догматов» наиболее либеральной христианской церкви настаивает на человеческой порочности и «абсолютной необходимости присутствия Святого Духа в возрождении и освящении человека».
Но что мы имеем? «Первоначальная скорбь» была либо вызвана Богом, либо возникла без ведома Бога, в обоих случаях низводя Бога до человека. Это старая дилемма, чьими рогами являются несовместимые атрибуты добра и всеведения в предполагаемом Создателе греха и страданий. Если субъекту приписано одно из этих качеств, второе не может приписано тому же субъекту. Намного лучше и мудрее поэтическое объяснение эссеиста, теперь очевидно презираемое, потому что было когда-то модным
                Заключено в природе мастерство, ...
                В разладе лад, не явленный земле;
                Всемирное добро в частичном зле («Эссе», 289-292),
Пилигрим согласен со Св. Августином в том, что Абсолютное Зло невозможно, потому что оно всегда поднимается до добра. Он считает теорию о милосердном или жестокосердном божестве чисто сентиментальной фантазией, которой противоречит человеческий рассудок и свойства мира. Зло часто является активной формой добра, как говорит Ф.В. Ньюмэн: «и подобным же образом Зло есть откровение Бога». Он считает все существа равными: до тех пор, пока они обладают индуистской агашой, жизненным флюидом, или витальной силой, не важно являются ли они -
                Грибом, или дубом, или червём, или человеком.
Война, говорит он, приносит бесчисленные индивидуальные несчастья, но движет общий прогресс, поднимая сильных над руинами слабых рас. Землетрясения и циклоны опустошают небольшие площади; но первые делают землю пригодной для жизни человека, а последние делают атмосферу пригодной для его дыхания. Как следствие, он повторяет:
                                                                - Всемирная Причина
                Действует согласно не частным, а общим законам.
Дополнением к аморальному представлению церковников об «первородном грехе», является ненаучная теория о том, что зло вошло в мир с Адамом и его семенем. Давайте зададимся вопросом, каким было состояние нашей планеты до Адама, когда эти деспоты Земли, огромные Завры и другие монстры, жившие в вечной борьбе, о разрушительности которой у нас есть теперь лишь слабое представление? Каково было реальное состояние мира вод, где единственной целью жизни была смерть, где Закон убийства был Законом Развития?
Некоторые обвинят хаджи в непочтительности и объявят «лейтенантом Сатаны, сидящем на ложе погибели». Но он не преднамеренно непочтителен. Подобно людям намного более высокого происхождения, отрицающим божественность божественного, он говорит о вещах, которые другие думают и скрывают. Вместе с автором «Сверхъестественной религии», он полагает, что мы «получим намного больше, чем потеряем, оставив веру в реальность откровения»; и смотрит вперед на тот день, когда «старая тирания будет повержена, а анархия переходного периода пройдена». Но он азиат. Когда он повторяет греческое «помни, что не надо верить», он имеет в виду - стремись учиться, знать, потому что правильные идеи ведут к правильным действиям. Среди куплетов, не вошедших в эту пастораль есть -
        Среди вернейших путей Жизни, самый верный - сомневаться,
        Люди завоевывают будущий мир при помощи Веры, настоящий - без.
Это испанское -
        De las cosas mas seguras, mas seguro es duvidar;
типично современное мнение Бронзового Века Науки, следующего за Золотым Веком Чувств. Но Пилигрим продолжает:
        Мудрые говорят: Нет! Принимай все Веры с равной верой;
        Ни одну больше, или меньше, поскольку Сомненье - Смерть: больше живут те, кто больше верит.
Здесь снова восточная тонкость; можно сказать, что человек, который верит во все равно и в общем, не верит ни во что. Это не обычный европейский взгляд на вещи, который полагает честное Сомнение стоящим дюжины Убеждений. И он находится в прямом противоречии к известному писателю, который считает, что один человек простой веры стоит девяноста девяти придерживающихся лишь эгоистических интересов своей собственной индивидуальности. Это туманное высказывание означает (если оно что-то означает), что так называемые моральные способности человека, фантазии и идеализм, должны править над силами восприятия и размышления - простой абсурд! Оно произвело Туррикремату, или Торквемаду, который, проливая потоки искренних слез, заставлял своих жертв гореть живьем; и Анкиету, тауматурга Бразилии, который обезглавливал обращенного еретика, чтобы последний не потерял свою душу в результате вероотступничества.
Но подобный тон размышлений, который ханжи клеймят как «Сомнение, Отрицание и Разрушение»; этот искренний религиозный скептицизм; этот пытливый вопрос: «Есть ли во всемирной традиции какая-то фактическая основа?»; это стремление познать тайны и загадки будущего, невидимого, неизвестного, общее для всех рас и каждой эпохи. Даже среди римлян, чьим идеалом во времена Августа был Гораций, философ, эпикуреец, мы находим Проперция вопрошающим:
          An ficta in miseras descendit fabula gentes
          Et timor haud ultra quam rogus esse potest?
В ответ: Представления Пилигрима о совести и покаянии поразят тех, кто не следует за его ходом мысли:
       Никогда не сожалей, потому что твоя воля не будет едина с волей Судьбы:
       Думай, как хочешь, до того, как сделаешь, но никогда не сожалей о том, что сделал.
Это опять его модифицированный фатализм. Он не примет безудержное разрубание гордиева узла, предложенное благородным Британским Филистимлянином: «Мы знаем, что мы свободны, и дело с концом!» Он предпочитает Ламарка: «Воля на самом деле никогда не свободна». Он верит, что человек - это координационный момент великого движения Природы; результат взаимодействия организма и окружающего, действующий сквозь космические отрезки времени. Он представляет человеческий механизм, трубопровод из плоти, зависящим от физической теории жизни. Каждый телесный факт и феномен которого, подобно дереву, растущему изнутри или снаружи, является просто продуктом организации; где живые тела подчиняются естественному закону, управляющему безжизненным и неорганическим. Тогда как приверженец религии уверяет нас, что человек не просто игрушка судьбы, но свободный агент, отвечающий за себя, у которого есть задачи и обязанности, хаджи, вместе со многими современными школами, считает, что Ум - это слово, описывающее особое управление материи; и эти способности являются проявлением движений в центральной нервной системе; и каждая идея, даже о Божестве, является определенной маленькой пульсацией в определенной маленькой части животной плоти - мозге. Таким образом, он не будет возражать против связи с бесхвостой узконосой человекообразной обезьяной, произошедшей из монады, или примитивной асцидии.
В результате он в сущности говорит: «Я пришел в мир, не подав прошения и не получив разрешения; более того, меня не спросят о том, хочу ли я уйти. Я нахожу себя связанным по рукам и ногам условиями, законами и обстоятельствами; в создании которых мой голос не имеет силы. В утробе я был автоматом; и смерть застанет меня не более чем машиной. И потому не я, но Закон, или если хотите Законодатель, ответственен за мои действия». Позвольте мне заметить здесь, что для западного ума «Закон» подразумевает Законодателя; это не так для восточного, в особенности для суфия, который считает эти взгляды человеческими, безосновательно распространенными для объяснения нечеловеческого, которое люди называют Божественным.

(продолжение следует)


Recent Posts from This Journal

  • Дневник кота Шарика - велосипедиста.

    Посмотрел тут на днях видео про шоссейники. Два гонщика тестировали два шоссейника - супердорогой аэродинамический полный карбон за 7,5 тыс фунтов…

  • Дневник Кота Шарика - аллергика.

    К списку запрещенных к употреблению Котом продуктов прибавились, кроме масляной рыбы: - чипсы "Адажу" - какая-то российская шоколадка - печеньки…

  • Кот и фармакология.

    Все, что я написал вот тут, оказалось чистой правдой, уже известной науке. Т.е. связь между гистамином и атеросклерозом и тромбозом известна. Но…


?

Log in

No account? Create an account